МУЗЫКА-МОЁ

  • Автор: Самохин Антон
  • 08.04.2015
  • Комментарии отключены

Максим Леонидов: «Я пишу песни для себя»
Максим Леонидов-такая же неотъемлемая часть Петербурга, как белые ночи, команда «Зенит», дух захватывающий простор Дворцовой площади. Первое услышанное слово в привокзальном ресторанчике -«Привет». Нет, это было не приветствие официанта, а радиоголос Максима Леонидова, уверявший, что «жить ты будешь долго, я вспоминал тебя вот только в обед». Кстати, когда настало время оного, на Лиговском в знаменитой питерской «Чайной ложке» я узнала, что сегодня «именины у Кристины, полон дом гостей», а чуть позже из киоска на Сенной тот же, но уже повзрослевший и помудревший голос, подобно сердобольному волшебнику, заклинал меня: «Если он уйдет, это навсегда, так что просто не дай ему уйти». Это не преувеличение. Все так и было на самом деле.

ДЕТСТВО, РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ, НАЧАЛО НАЧАЛ

Он родился в замечательной семье. В городе, которому подходили все определения от «Северной Венеции» до «Окна в Европу», и ни одно не раскрывало его полностью.
Папа и мама Максима, Леонид Леонидов и Людмила Люлько, были артистами легендарного ленинградского Театра комедии, ставшего таковым благодаря гениальному сказочнику, выдающемуся театральному художнику и режиссеру Николаю Акимову. Именно Николай Акимов явился первым в мире постановщиком пьес своего лучшего друга, театрального Андерсена 20 века, Евгения Шварца. Для современного читателя даем наводку — любимый фильм уже нескольких поколений «Золушка» с Яниной Жеймо и Фаиной Раневской, снятый по пьесе Шварца в декорациях Акимова и с некоторыми акимовскими актерами, дает хотя бы приблизительное представление о неповторимом стиле театра.
Детство Макса прошло в кулисах. Ему повезло — театр, за кулисами которого он рос, повторимся, был совершенно, то есть абсолютно, сказочным. Акимов требовал от своих актеров соблюдать сказочные манеры не только на сцене, но и в жизни. Блестящий постановщик Шекспира, Чехова, Акимов прежде всего оставался выдумщиком и фантазером. Детство — это вообще пора, когда вера в сказку является естественной и нормальной. У маленького Макса она была вдвойне умноженной на феерическую сказочность закулисья и как продолжение — удивительную атмосферу актерского дома. Наверное, эта сказочная защита продолжала действовать в его судьбе, когда случилось настоящее горе — едва Максу исполнилось 4 года, умерла мама. Однако, следуя доброй природе финалов сказочных пьес Шварца, в жизнь Максима вошла отнюдь не злая мачеха, а вторая мама. Так всю жизнь называет Ирину Львовну Леонидову Максим. Мама Ирина воспитала в сыне главное — сказочную порядочность и желание творить добро. Детство Максим вспоминает как определяющую пору своей жизни. «Детство — это беззаботность, прежде всего. Абсолютное ощущение жизни сегодняшним днем, когда интересна каждая минута этой жизни. Это абсолютно религиозное состояние, в котором вообще-то человек должен был бы жить всю жизнь. К сожалению, окружающий мир не позволяет нам этого, забивая голову всякой чепухой».

ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ

Если детство — это Питер, весь без остатка, и родовое «гнездо» — проспект Обуховской Обороны, о значении в своей жизни коего уже взрослым Максим афористично скажет: «Там я жил семилетним и настоящим», то отрочество и юность — это Невский проспект, исхоженный десятки, сотни, тысячи раз — и каждый раз — по-новому, в поисках новых приключений. Решив отдать Максима в математическую школу, очень скоро родители поняли, что ошиблись, на уроках он откровенно скучал, и это не замедлило сказаться на результате — в дневнике гордо красовались одни двойки. Зато когда Максима перевели в хоровое училище, он быстро почувствовал себя в родной стихии. В 9 лет, услышав Робертино Лоретти, принялся страшно ему завидовать. Утешение было одно — чудо-мальчику было уже 12, и, значит, минимум три года на приобретение мировой известности в запасе оставалось. Тем не менее, в 12 лет жгучая зависть к Лоретти осталась для Макса глубоко в прошлом. Ведь у него появился Бог. «Где-то лет в 12 я впервые услышал The Beatles. До этого я просто жил. А тут я стал жить зачем-то. Появилась ясная цель. Наверное, это было сродни сильному религиозному ощущению, катарсису, когда ты вдруг увидел мир иначе. The Beatles стал таким катализатором. Было ощущение, что раньше я смотрел через мутное стекло, потом — бац — оно разбилось, и я понял, что Бог есть, что он там, он называется The Beatles, и мне туда. Зажглась звезда и осветила мне мой жизненный путь».

Предыдущая «
Следующая »