РАЗМЫШЛЕНИЯ АПОЛИТИЧНОГО ТОМАСА МАННА СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО

Безоглядность, откровенность сообщений о самом себе, радикализм в отдаче всего самого сокровенного обществу, может дойти у художника до проституирования, до оставления на произвол публики собственной биографии, до абсолютного жан-жаковского бесстыдства 6 — и всем этим достоинство художника как частного человека будет не поколеблено. Томас Манн следующим образом описывает художника в его отношении к миру идей:. Он — кандидат экономических наук. Томас Манн действительно был гуманист. Философия воли Шопенгауэра никогда не склонного забывать об истинной природе человека была лишена какой бы то ни было воли к желательному; в ней не было ни намёка на какую бы то ни было социальную или политическую заинтересованность. Со мной произошло то же, что и со многими другими, с сотнями тысяч других, вышибленных войной из колеи, на долгие годы оторванных от собственных профессий и дел; только я был призван не государством и армией, но самим временем.

Добавил: Gagore
Размер: 31.66 Mb
Скачали: 6575
Формат: ZIP архив

Вестник Европы Со мной произошло то же, что и со многими другими, с сотнями тысяч других, вышибленных войной из колеи, размыышления долгие годы оторванных от собственных профессий и дел; только я был призван не государством и армией, но самим временем.

Двадцатилетнее, не вовсе бессмысленное занятие искусством внушило мне слишком большое уважение к таким понятиям, как произведение, композиция, чтобы я посмел ими аполиттчного для обозначения меморандума, инвентаря, дневника или хроники.

Нет, об этом не может быть и речи. Потому-то в тексте и ощутим противохудожественный, непривычный мне недостаток владения материалом, от чего постоянно раздражается ясное и стыдливое сознание, инстинктивно скрывающее этот недостаток лёгким и независимым стилем… Впрочем, уж если художественное произведение может выглядеть хроникой это я знаю из собственного писательского опыта 2то почему бы и хронике не выглядеть, как художественному произведению?

Так что этот конволют порой охвачен тщеславием и амбициями художественного произведения: Они могут восприниматься, к примеру, как размышлениы совершенно определённой, но, в полном смысле этого слова, неописуемой возбудимости художника, направленной против апглитичного современности; это всё те же раздражительность, тонкокожесть, невроз восприимчивости, с которыми я был знаком, из которых я, в качестве мчнна, смог как мне кажется извлечь немало пользы.

Но эта тонкокожесть издавна демонстрировала сомнительный побочный эффект, непосредственно-писательски, критически, полемически реагировать не на внешние раздражители, но на те, что присущи моей писательской душе: Вот так, я полагаю, и возникают произведения людей искусства, но не произведения искусства.

Книга: Томас Манн. Размышления аполитичного

Впрочем, мне кажется, что при всей необузданности этого стремления в моей работе был соблюден музыкальный такт и не нарушен вкус: Цитирование воспринимается здесь как некое искусство, подобно диалогу в рассказе, заставляющему читателя напрягаться, подвергающему читателя тому же ритмическому воздействию….

Произведение человека искусства, сочинение человека искусства: Не моё дело распутывать смешение диалектики и подлинной, мучительной воли к истине. Мне бы очень хотелось, чтобы её фельетонный тон никого не обманул: Произведение человека искусства, но ни в коем случае не произведение искусства, поскольку оно происходит из потрясённого в самих своих основах состояния художника, из поставленного под вопрос, из угрожаемого, разрушаемого ежеминутно состояния художника, размышлнеия оказывается неспособно к иному способу самовыражению, который представлен в этой книге.

Сознание, из которого выросло это произведение; сознание, которое сделало его необходимым, было прежде всего таким: Но почему это должно было случиться именно со мной? Почему только меня погнало на эту галеру, в то время как другие остались совершенно свободны? Я ведь знаю, что художники, работники всех видов искусств настолько, насколько их физическое бытие было пощажено войной, а также те, кого кризис и смена времён застали в том же возрасте, что и меня, не были затруднены в выпуске своей духовной продукции ни войной, ни самим кризисом.

В эти четыре года создавались произведения как беллетристики, так и музыки, живописи, эти произведения публиковались, исполнялись, демонстрировались, приносили своим создателям славу, благодарность и счастье. Появились молодые художники и были вознаграждены вниманием публики. Но и художники другого поколения, порой старше, чем я, довели до конца то, что задумывали ещё до войны, сделали привычные для них, характерные для их культуры и таланта, произведения; казалось, что эти произведения принимаются публикой тем радостнее, тем благожелательнее, чем меньше они затронуты современностью, чем меньше они об этой современности напоминают.

В самом деле, я пытаюсь помириться с этой книгой, продемонстрировав, сколько отказов и отречений заключено в.

“Размышления аполитичного” Томаса Манна в российском контексте

Я припоминаю, что поначалу моё рвение было очень значительным, знаковым, значащим, мною томасв вера в то, что я смогу сказать себе и другим много хорошего и важного. Для действий и писаний такого рода имеется только один девиз, объясняющий всю их нелепость, жалкость, но не отбрасывающий их с презрением.

Этот девиз сформулирован Томасом Карлейлем в его истории Французской революции: Неужели моя духовная ситуация была особенно тяжела, так что мне пришлось защищаться специальными объяснениями, рассуждениями, речами? Мвнна мне не достало гордости и внутренней твёрдости, для того чтобы в полемике с новым не потерять самого себя, защищаясь от того, что содействует моему собственному разрушению?

  ЭНТОНИ ДОРР СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО

Или мне придётся приписать себе особо возбудимое чувство солидарности с моей эпохой, особую остроту, восприимчивость, уязвимость моему чувству современности? Пусть бы источник этих заметок был бы каким угодно, я назову его самым простым именем: Ведь я слишком хорошо знаю, как близка добросовестность к педантичности, так что тот, кто назовёт эту книгу воплощённой детско-ипохондрической педантичностью будет не так уж не прав; мне самому в иные часы именно так и. Не раз и не два передо мной вставал вопрос первого эпиграфа, будто сопровождаемый громовым раскатом хохота, словно бы я делаю нечто несообразное, ни в какие ворота не лезущее; потому-то сквозь все мои экспликации, эксплорации, экспектации, связанные с попытками разрешить ту или иную политическую томасм, прорывается нечто вроде беспокойства, которое не позволяет обмануться ни мне, ни читателю.

Любая мука, связанная с той или иной вещью, с той или иной проблемой, суть самомучение; и только тот, кто всерьёз относится к самому себе, может по-настоящему мучать.

Сегодня на сайте

Как же серьёзно он относится к самому себе! Этой иронии мне нечего противопоставить, кроме того, что я не смог бы жить, не относясь к самому себе серьёзно; нечего противопоставить, кроме того знания, что всё то, что мне кажется прекрасным и благородным: Впрочем, художник не очень-то расположен различать публичность и одиночество. Безоглядность, откровенность сообщений о самом себе, радикализм в отдаче всего самого сокровенного обществу, может дойти у художника до проституирования, до оставления на произвол публики собственной биографии, до абсолютного жан-жаковского бесстыдства 6 — и всем этим достоинство художника как частного человека будет не поколеблено.

Впрочем, всё это возможно при определённых условиях. Нужно твёрдо держаться этого закона, этого критерия. И мне приходиться спросить у самого себя: Конечно, эти причины надо иметь в виду.

На целые годы прекратилось моё духовное производство, объявленные заранее работы не появлялись, казалось, я онемел, заболел, исключил себя из жизни.

Неужели я не должен был дать отчёт моим друзьям, как я провёл эти годы? А если речь здесь не должна идти о долге или вине, то, наверное, я могу себе позволить говорить о праве? Этот труд, в котором есть непосредственность, несдержанность частного письма, всё же обладает духовными основами того, что я хочу дать как художник, и что принадлежит общественности.

Коль скоро это достойно духовной публичности, то пусть эти заметки будут моим отчётом. Время требовало от меня причём безотлагательно такого отчёта, и время имело на это право: Мне кажется, что перед вам лежит документ, достойный быть признанным и современниками, и даже потомками, хотя бы как некий важный симптом современности, со всем его духовным возбуждением, со всем его рвением говорить сразу обо всех проблемах… Если же я при этом оказался не только плохим мыслителем, но и, разоблачая духовный фундамент моего искусства, разоблачил и само это искусства, то эта двусмысленность тем более не может для меня явиться причиной, из-за которой я бы скрыл эту работу.

Истина всё равно обнаружится. Я никогда не пытался выглядеть лучше, чем я есть, и не хочу этого делать и впредь ни речами, ни умным молчанием.

Я никогда не боялся демонстрировать самого. Та воля, которую Руссо выразил в первой фразе оазмышления исповеди; воля которая казалась тогда новой и неслыханной: Фиксация проблематичного искусства, будь то образ или слова, способна на гражданскую публичность в той мере, в какой она достойна публичности духовной.

В этом томасч частное личное достоинство останется абсолютно незапятнанным. Я имею в виду человечески-трагический элемент моей книги 9тот интимный конфликт, которому посвящено всего несколько страниц, но который определяет и окрашивает мои мысли во многих местах книги.

Вот именно о нём, как раз таки о нём я тоамса веду речь, когда говорю, что раскрытие его публике, настолько насколько это возможно, духовно оправдано и тем самым лишено аполптичного мерзости. Потому что это интимный конфликт разыгрывается в духовной аполитичноого, и, стало быть, поэтому без сомнения обладает символическим значением в такой степени, что имеет право на публичность, следовательно, он вполне может быть представлен и не сделаться оскорблением.

Образованная гражданская публичность, то есть такая, какая может быть сравнима с духовной публичностью, не будет скандализована раскрытием тайны личного, которое достойно духовной публичности и имеет на неё право. Однако кое-кто, получив некоторые сведения о нижеследующих главах, может решить, что я тем самым сослужил современности плохую службу, ибо отбывал свою повинность без настоящей любви к современности, недисциплинированно, строптиво, выказывая по сотням поводов злую волю и враждебное непослушание, и потому аполиоичного заслужил того, чтобы мой замысел был выполнен, завершён, воплощён.

По его мнению, я оказался не только и не столько плохим мыслителем, сколько плохо-мыслящим, плохо-чувствующим; не столько плохим писателем, сколько плохим человеком: Один современный мыслитель писал: Для чего, зачем, вообще, писательство, если оно не духовно-нравственное усилие во имя проблематичного Я? Они суть ничто и потому вольны судить, рядить и выносить решения каждый раз в полном согласии с самоновейшей модой.

Я и в самом деле презираю.

  ЭНН РАЙС ВАМПИРСКИЕ ХРОНИКИ СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО

Но в какой степени я не таков? Если я не ничто, как они, то что же я? Знание, до которого я добирался, было колебательно, туманно, недостаточно, диалектически-односторонне и искажено чрезмерными усилиями. Должен ли я в последнее мгновение попытаться укрепить это знание в мучительном успокоении? Конечно, в самом арзмышления я обнаруживаю многие артистическо-формальные, а также духовно-нравственные элементы, потребности, инстинкты, которые принадлежат новейшей эпохе.

Но в качестве писателя я чувствую себя отпрыском естественно не участником немецко-бюргерского повествовательного искусства девятнадцатого века, которое простирается от Адальберта Штифтера до Теодора Фонтане; скажем так: Но это ведь и то основное настроение, душевная расположенность, черты характера, которыми XIX столетие в целом отличается от предшествующего и, как это становится всё ясней и ясней, отличается и от нынешней, современной эпохи.

Ницше раньше размылления и лучше всех попытался определить различие в характерах эпох. Однако в своей гуманной социальности восемнадцатое столетие было охвачено духом на службе желательности, чего вовсе не знал XIX век.

При этом оно, конечно, было слабовольно, печально и темно-чувственно, фаталистично. Девятнадцатое столетье пыталось определить себя, как столетие научное, лишённое каких бы то ни было желаний, освобождённое от доминирования идеала, движимое исключительно научными томача и всё это для того, чтобы оправдать размылшения фаталистическую подчинённость действительности.

Восемнадцатый век напротив старался забыть всё то, что было даже тогда известно о природе человека для того, чтобы приспособить человека к своей утопии.

Философия воли Шопенгауэра никогда не склонного забывать об истинной природе человека была лишена какой бы то ни было воли к желательному; в ней не было ни намёка на какую бы то ни было социальную или политическую заинтересованность. Его сострадание было способом искупления, а не средством улучшения действительности в любого рода оппозиционном, духовно-политическом смысле.

Здесь Шопенгауэр был христианином.

Ссылки для упрощенного доступа

Попробовал бы кто-нибудь поговорить с ним о социально-реформаторских задачах искусства! Я признаю, что эта многообразно варьируемая тенденция и основное настроение XIX столетия, его истинная, не прекраснодушная, не сентиментальная, отворачивающаяся от культа красивых слов, подчинённость факту и действительности, оказывается самым главным наследством, какое я от этой эпохи получил; это наследство ограничивает и связывает всё моё существо; защищает меня от вновь появившихся, определённых тенденций, отрицающих мой мир, как мир лишённый этической основы.

Ближе к концу в романе рассказываются горькие и нелепые школьные истории. Именно Ницше, острее всего и критичнее всех обозначивший размфшления эпохи, в определённом смысле оказался её кульминацией: В духовно-эстетическом смысле имеются две братские возможности, каковые вызываются восприятием философии Ницше.

Ну что ж ирония оказывается этосом, не такого уж мучительного свойства. Самоотрицание духа не может быть совершенно серьёзным, не может быть полным, совершенным и завершенным. Ирония без особой надежды, тайно борется за дело духа. Но всё же она слишком слабовольна, фаталистична, и, во всяком случае, достаточно удалена от того, чтобы всерьёз и самым активным образом поставить себя на службу желательному, на службу идеалам. Даже для того, кто наблюдает ХХ столетие не столь уж долго, с десяти или с манн лет, не может остаться скрытым тот факт, что это молодое столетье куда сильнее подражает восемнадцатому веку, чем своему непосредственному предшественнику.

ХХ столетье ставит под сомнение характер, тенденции, основное настроение XIX века; оно разоблачает его род правдивости, его слабоволие, его подчинённость, его меланхолическое неверие. ХХ столетье верит, или учит тому, что должно и нужно верить. Само искусство делается пропагандой социальных и политических реформ.

Стоит искусству здесь замешкаться, как тотчас же звучит приговор. Ни слова об этике образования личности у Гёте: Нетерпимый, исключительный, исполненный злостью французской риторики, этот пафос оскорбителен тем, что присваивает себе всю полноту нравственности, не принимая во внимание то, что другие люди ещё до провозглашения манеа добродетели жили не обормотами шутки ради, и вполне могут возразить так, как возразил Гёте в ответ на упрёки патриотов: В самом деле, почему я вынужден враждовать с новым, отталкиваться от него, отрицать его, чувствовать себя оскорблённым этим новым, да и в самом деле беспрестанно быть оскорбляемым и обижаемым новизной, тем невыносимее и ядовитее, чем с большим литературным талантом, с великолепным стилистическим искусством, с убедительной страстью наносятся оскорбления.

Это происходит потому, что передо мной, передо мной лично, новое предстаёт в таком образе, какой вынуждает возмутиться во мне всё личностно-безличное, непосредственное, невысказываемое, инстинктивное, в образе, возмущающем национальный, фундаментальный элемент моей природы и моего образования: В самой его оптимистическо-прогрессистской природе лежит нечто, что отделяет новый пафос от политики всего-то на два шага: Уже разсышления чем столетье всё то, что можно понимать под словом политика в духовном смысле, возвращается к Жан-Жаку Руссо: