ЗАВТРА И ВЧЕРА

  • Автор: Самохин Антон
  • 08.04.2015
  • Комментарии отключены

Простой романс сверчка.
Славное было лето 1960 года – сухое и жаркое. Наша студенческая стайка нежилась в свои первые каникулы под солнцем на песчаном берегу Оки под Серпуховом… В пятницу приехал Гошка, классный чувак на рифленых подошвах в квадратных очках и с «Филипсом» через плечо. Жил он в интернате для детей заграничных родителей. Я впервые увидел настоящий заграничный магнитофон и смог его даже пощупать. Портвейн ждал.

Гошка зарядил пленку, и мы смогли насладиться настоящим Биллом Хелли и его группой «Комета». В особенности понравился «Тюремный рок». Когда изрядно вспотели, а это было уже в полночь, Гошка сказал, что теперь он поставит совсем другое, чего мы, олухи, никогда не слышали. Портвейн кончался. Сквозь легкое шипенье запел приятный тенорок нечто невообразимое: «Ты в чем виновата, ты в том виновата, что зоркости было в тебе маловато…» А потом: «А мы швейцару: отворите двери, у нас компания веселая, большая, приготовьте нам отдельный кабинет…» Это было уже про нас. Похолодела кожа. Генка вынул новые припрятанные бутылки. Все взбодрились. А тенор пел и пел, а когда подошла очередь «По смоленской дороге леса, леса, леса…», и, в особенности: «может, будь понадежнее рук твоих кольцо…» – чистые детские сердца не выдержали и навсегда отдались неведомому певцу. В этих песенках не было ни рока, ни джаза, который мы так тогда любили, но в них не было казенщины и комсомольщины. Там все было правдой, тенор ничего не скрывал от нас из его собственной жизни, а жизнь эта, судя по песенкам, была нелегкой, послевоенной, нашей. Кто это? «Грузин какой-то, Окуджава, а больше я ничего не знаю». Жаль, что всесведущий Гошка не знал ничего про Окуджаву. Нам так хотелось объяснений, – в самом деле, как это грузин какой-то, а так потрясно сочиняет, необычно и завлекательно. Чудеса в Серпухове!..
…Алик Шварц, добрый малый, профессиональный фотограф и неисправимый эпикуреец, муж подруги моей жены показал фотографию, где он, сидя на глубоком диване, обнимал одной рукой плечи какого-то ласково улыбающегося брюнета с усиками.
«Кто это?» – «А это Булат Окуджава». Я поперхнулся. «Окуджава? Да как же это?» – «Он дружит с моим кузеном Изей Шварцем, и когда Изя приезжает в Москву из Ленинграда, то мы собираемся у нас на Суворовскои бульваре и сидим… А Изя – композитор, а Булат – песенки сочиняет…»
– А познакомиться с Булатом можно? – спросил я дрожащим голосом, полным мольбы. Вместо ответа Алик светло улыбнулся, качнул прекрасно вылепленной головой с национальным орлиным профилем и набрал номер. Там ответили. «Булат, – сказал Алик, – это говорит Алик Шварц… тут у меня друг хочет с тобой познакомиться и свои стихи показать… Когда? В субботу? В два часа дня? Какая квартира? Сначала позвонить? Все, понято!»…
Мы верили ему до конца. Кажется, прозвучи тогда булатовский клич – «Ребята, ко мне!» – и сбежалось бы к нему пол-России. Нам нужна была вера в совесть, в правду, в честность, в любовь – без этого жизнь казалась изуродованной, казенные нечеловеческие заклинания о светлом будущем воспринимались как издевательство сильных над слабыми, а слабыми были мы все.
Вот развели дискуссию – физики, лирики… Как писать о любви… Степан Щипачев? «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне…» А что же тогда любовь? Конечно, и вздохи, и прогулки! Старый, глупый, неодаренный человек!.. А вот как надо писать. – Он подошел к книжной полке, взял книгу и быстро открыл ее на нужной странице, как если бы там была закладка, но закладки не было. «Они меня истерзали, сделали смерти бледней. Одни своею любовью, другие – враждой своей. Они мне хлеб отравили, давали мне яд с водой. Одни – своею любовью, другие своей враждой. Но та, от которой доныне душа всех больнее больна, мне зла никогда не желала и меня не любила она…»
Булат помолчал.
– Это Гейне, перевод Апполона Григорьева. Вот так надо писать о любви! – Задумался, ушел в себя, забыв обо мне, а я все смотрел на его большой просторный лоб, сведенные вместе несколько даже страдальчески брови, напряженный рот с небрежными усами, и все никак не мог наглядеться на своего кумира.
На Речной вокзал быстро доехали на такси, а до дома пришлось метров 100 идти пешком. Цель визита: сделать хорошую запись его песен для моих сослуживцев в Монголии, где я был тогда молодым офицериком, техником самолета, и договориться о прочтении им моих стихов, которые я активно писал все в той же Монголии. При подходе к дому заспорили, к какому подъезду идти; тут встретилась беленькая прекрасная снегурочка в светлой аккуратной дубленке и с двумя набитыми сумками в руках – продукты. Снегурочка улыбнулась и сказала: «Вам сюда». Я подивился, Алик замысловато улыбнулся своей неотразимой улыбкой и промолвил: «А вы – Оля?». Оля улыбнулась уже снисходительно, и так мы и вошли в квартиру, улыбаясь.
Он был в клетчатой рубашке, серьезный, сосредоточенный, мне казалось, что он всегда был таким, целеустремленным и не теряющим впустую столь дорогое жизненное время. Мы прошли в кабинет, и я отметил, что кабинет отделялся от остального пространства двойными дверями – шум мешал. Булат не предложил ни чая, ни кофе, Оля, жена Булата, скрылась в квартирных недрах, у меня дрожали руки, Алик достал фотокамеру и с холодностью профессионального фотографа начал делать снимки, прошептав: «Это тебе Булат – как Бог, а я его песен не понимаю, грустные они какие-то… валяй, общайся!» – И снова лучезарная улыбка жуира. Булат подал мне руку и назвался просто: «Булат», я сказал, что я – Саша, и с тех пор учитель всегда говорил мне «Вы» и «Саша». Аристократично, отдаленно, уважительно и без фамильярности.
– Хорошая песня – это всегда хорошее стихотворение. Но не всегда хорошее стихотворение может стать песней. Эти две стихии должны соединиться, найти друг друга, тогда вспыхивает молния и зажигается свет.
Я сказал, что трудно совмещать мою теперешнюю инженерную работу и занятия литературой. «Кажется, поэт Светлов сказал, что литература не терпит вторых смен». Булат оживился.
– Да какие там смены у поэзии. Ведь это как дух святой – приходит неизвестно откуда и уходит неизвестно куда. Это же все неожиданно бывает. Едешь в метро, в автобусе, и вдруг строчки приходят. Ты их специально не зовешь, нельзя же, в самом деле, сказать себе – вот, сейчас напишу стихотворение про любовь! Стихи – это резонанс, отзвук, как в гитаре вдруг неизвестно отчего – висит она себе на стенке, и вдруг вздох, звук струнный. Поэзия место себе не выбирает. Вот я «Леньку Королева» придумал, например, в уборной. «По смоленской дороге» – в поезде… Главное – не пропустить, записать!..
Я спросил у него, как он пишет свою прозу.
– Я лежа пишу. На диване. В толстой большой тетради, карандашом. Если что-то не нравится, стираю ластиком. Сразу на машинке? Это слишком механично, нет теплого отношения к тексту. Когда пишешь рукой, то это действительно – письмо…
– А вы много прозы написали?
– Сценарии у меня не получаются, да и пьесы тоже… Хорошо писать трудно. Нужно искать свое дыхание. Я, наверное, штук двадцать романов написал, с которыми ни к одной редакции ближе чем за километр и подходить нельзя.
Мне показалось, что Булат относится к своей прозе серьезнее, чем к поэзии.
– У вас изумительные песни. Их будут петь вечно, – сказал я.
Он посмотрел на меня внимательно.
– Я себе цену знаю. Знайте себе цену. Если вас будут хвалить, и говорить – о, как хорошо, – не верьте! А если будут говорить – вот это плохо, тоже не верьте. Надо знать, чего ты стоишь…

Александр Майсюк.

Предыдущая «
Следующая »